<---- Северный берег озера.

Земля неумолимо приближалась с каждой секундой, потому действовать нужно было крайне стремительно и точно. Посадка предстояла нелёгкая ввиду крайне малого свободного пространства под ногами: по левую руку река, а справа густые лесопосадки зонтичных деревьев, впереди - хижина, потому оставался всего лишь один рациональный выход. Критически оценив расстояние, змей шикнул на юношу:
- Не дёргайся, - он хоть и умел пилотировать с небывалым мастерством, но в предстоящем действе требовалось полное сосредоточение и быстрота реакции. "50 метров, ветер встречный, ровный, хм... Я думаю, должно получиться". Ухмыльнувшись с небывалым азартом и самоуверенностью, змей направил парашют прямиком на постройку и в каких-то жалких пятнадцати метрах от неё потянул оба кильватера, создавая воздушную подушку. Снизив скорость в четыре раза, Орочимару, казалось, завис в воздухе аккурат над досками причала и, уверенно встав на ноги, резко отстегнул купол, чтобы не потерять равновесия, после чего ухватился за нижние стропы, натягивая их на себя и гася сопротивление ветра. Собрав все стропы в обезьянью цепочку узлов и отшвырнув парашют на пирс, мужчина довольно рассмеялся и, отстегнув подвесную систему, поставил присмиревшего Учиху прямо на порог их общей штаб-квартиры.
- С добрым утром! - рассмеявшись с новой силой, Орочимару побрёл к шмотку материи, чтобы уложить в сумку - укладкой змей решил заняться немного позже, - Ну что же, может быть кофе? - улыбнувшись напоследок своей второй половинке, саннин уверенным шагом проследовал в дом, в намерении отыскать холодильник и немного съестного.

- Я-то надеялся, тебе понравится... - саннин хмыкнул и открыл дверцу холодильника, замаскированного под стенной шкаф, - И это называется не выпендрёж, а мастерство, - последние фразы он пробубнил едва слышно, так как его рот уже был занят сигаретой. И хотя его тон вовсе не выражал обиду, а лишь сухую констатацию факта, жажда внимания к его подвигам всё же неприкрыто сквозила в каждом слове. Достав с верхней полки какие-то невразумительные съестные припасы, мужчина задумался было о том, во что их можно превратить путём жарки и варки, как вдуг до его чёткого змеиного уха донёсся радостный вопль Учихи, не вписывавшийся ни в одну тональность, зато бивший все рекорды по своей эмоциональности и экспрессии. Сделав вид, что ничему не удивлён, Орочимару отправил на сковороду всё съедобное, что отыскал в холодильнике, и поставил чайник на плиту кипятиться. На фоне разномастных криков возлюбленного в голову лезли удручающие мысли, казалось, не имевшие никакой причины. "Решение принято, и сомневаться не положено после того, как враг расстрелян, но отчего-то тревожно душе..."
Сняв с огня поджарившуюся запеканку и закипевший чайник, саннин будто бы оцепенел, погрузившись в себя и свои нелёгкие думы. "Я подарю ему вечность, спору нет. Но зачем она ему? Я постоянно совершаю импульсивные поступки, не согласовывая их с элементарными законами мироздания. Да, Орочимару, ты, конечно, не знал, что смена лица - свойство местной природы и веры. Если хочешь, прости, но мне надо идти, я давно люблю Землемера..."
Идиотская песня заставила змея выронить нож для овощей, и тот незамедлительно впился ему в ступню, пробив насквозь. Не заметив вошедшего Учиху, он тихо выругался, оборачиваясь и прыгая на одной ноге:
- Вот идиот... Это ж надо... Элементарно не учесть переменчивость веры людей... Я кретин... Старая змея...

Будучи в кресле, саннин облегчённо выдохнул, но затем сразу же погрузился в задумчивость. Казалось, пробитая нога его ничуть не волновала, а боль глухо пульсировала где-то на периферии сознания, создавая фон для нелёгких змеиных мыслей. Услышав обеспокоенный голос возлюбленного, Орочимару вздрогнул и зашипел, словно вспомнил внезапно о своей ноге, зрачки хищно сузились, как это всегда бывало во время приступов гнева или забытья, а кожа похолодела на добрых пару градусов. Наклонившись, он снял сандалию и с силой потянул за чулок, располосовав его об острое лезвие. Презрительно хмыкнув и шевельнув пальцами, змей непринуждённо вытащил нож из своей плоти, будто бы из подтаявшего масла, и со стороны это смотрелось более чем странно. Зашвырнув оружие в обитую деревянным шпоном дверцу холодильника, он вновь перевёл взгляд на Учиху и на свою кровоточащую стопу, которую тот покрывал нежными поцелуями. В этот момент саннин подумал было о том, что иметь раба - не такое уж и дурное занятие, но тут же прогнал эти мысли, понимая, что собственные желания могут завести далеко в извращённые глубины Бессознательного - туда, где его янтарным глазам поклоняются толпы плебеев, смердов, la canalia, где его шипящему с присвистом голосу подчиняются беспрекословно, где зовут его Хозяином и Господином и считают самым настоящим Богом, ну или на худой конец, божеством, что тоже, в общем-то, неплохо...
-Тебе уже лучше? - Орочимару очнулся от наваждения прошлых жизней и перевёл свой затуманенный змеиный взгляд на юношу. Вытащив из его спутанных волос очередную соломинку, так трогательно запутавшуюся в прядях, мужчина усмехнулся и тихо прошипел, - Всё хорошо. Спасибо, Итачи.
"Как странно. Боль заставляет меня регрессировать и возвращаться назад, к прошлым жизням, к запретным змеиным фантазиям и абсолютному тщеславию... О, боже. Я сетовал на переменчивость людей, а сам ничуть не лучше. Не знаю, что ожидать от себя самого. Что же, главное, не сорваться... Только бы не натворить глупостей после такого чудесного подарка..." Памятуя о том, что боль приносит не только страдания, но и возбуждение, змей озадаченно оглядел помещение, обдумывая, чем бы себя занять, пока не поздно. Может, пойти поохотиться на зебр?..

Как только змеиный саннин почувствовал влажный язык на своей коже, беззастенчиво скользивший всё выше и выше, первой его мыслью было "Хорошо, что я побрил ноги..." Едва заметно мотнув головой, он скривил губы и мучительно отвёл взгляд, делая вид, что его нисколько не интересует происходящее. Отрешённость и равнодушие к окружающему хотя и были его врождёнными качествами, но спасти ситуацию никак не могли. Глаза предательски отсвечивали какими-то неведомыми оттенками чувств, напоминающими более всего сознание собственного величия, самоуверенность, спесь и самоконтроль одновременно. Казалось, что с минуты на минуту его лицо озарит хищная ухмылка - настолько приятным и само собой разумеющимся представлялось ему вылизывание ног и коленопреклонение. Словно так было всегда, ещё за сотню веков до его появления на этом гремучем острове под названием Шамбала. Отвернув лицо и демонстрируя тем самым свой блистательный профиль, Орочимару расставил ноги и положил руки на колени - степенно, словно Император Красоты, эстетствующий эгоист и змеиное божество в одном комплекте. Ему даже не требовался для этого трон и диадема - достаточно было одного лишь взгляда для мгновенного осознания сложившейся иерархии. Капризный изгиб тонких обескровленных губ и сузившиеся вертикальные зрачки змеи недвусмысленно показывали желание змея, - "Продолжай".

Медленно и весьма грациозно стянув с себя фиолетовую водолазку, в которой несколькими минутами ранее пересёк два километра воздушной толщи и замысловатых течений, саннин сбросил её на пол, небрежно. Не отрывая янтарных глаз от своего возлюбленного, он отслеживал каждое его движение, каждый выдох и вдох, словно юноша у его ног вовсе не был из плоти и крови, а являлся очередной марионеткой, но отнюдь не одной из многих, а самой желанной марионеткой. В том была благодать Господина, его великодушный выбор и его доблестное предложение смертному постичь божественное бессмертие в телесной оболочке. Мысли сами собой заплетались витиеватым кружевом, в разрез со спокойным глубоким и очень медленным дыханием, но все змеиные домыслы с непередаваемой чёткостью выражались в одной лишь полуулыбке. Предпочитая держать свои мысли при себе, Орочимару примерил на своё мраморное лицо надменное выражение и тихо обратился к Учихе, "снизойдя" до диалога с ним:
- Сперва разденься, - вкрадчивое шипение, голос свистящий и подозрительно спокойный, холодный, но ласковый, гипнотизирующий, - Ты просто очарователен сейчас, - полуприкрыв глаза, саннин взирал на своего подданного сверху-вниз, словно на какое-то пресмыкающееся, однако чрезвычайно ценное и неповторимое пресмыкающееся. Нельзя было с уверенностью сказать, что он забыл о своей роли будущего заботливого мужа и верного любовника, ведь серебристое кольцо на безымянном пальце Итачи всегда было на виду, словно живое напоминание о том, но неизменное желание разделять и властвовать, подавлять и подчинять неизменно доминировало - пульсировало в самом змеином сердце, в самой сути, вместе с душой.

Удовлетворённо улыбнувшись в ответ на небольшой устроенный Учихой стриптиз, саннин чуть опустил голову, скрыв ровно половину лица чёрными тяжёлыми волосами. Ему нравилась эта игра: дыхание делалось более глубоким, рёбра проступали сквозь мраморную кожу, оставляя неприятное впечатление, улыбка становилась всё более хищной, постепенно обнажая ряд безупречно острых зубов, по которым змей медленно проводил языком каждый раз, когда ему что-то особенно нравилось в поведении своего раба. Для полноты картины оставалось лишь связать этого свободолюбивого юношу, но Орочимару был милостивым богом и вовсе не собирался лишать свою марионетку обычных человеческих удовольствий.
Медленно приподняв одну ногу, он поставил её на плечо возлюбленному и мягко надавил, принуждая его приблизиться. Проведя холодной ступнёй по спине парня, вдоль позвоночника, змей остановился на пояснице и, скользнув на живот, такой упругий и горячий, прикоснулся самыми кончиками пальцев к возбуждённой плоти, слегка надавив. В следующее мгновение раздался тихий, шипящий смех, и мужчина склонил голову на бок, любуясь подтянутым телом своего раба.
- Ближе, - прошипев команду, Орочимару едва заметно улыбнулся и, убрав ногу с отвердевшего члена Учихи, взглядом указал ему на свою плоть, раздвинув при этом чуть шире колени. Да, змей был великодушным богом и никогда не забывал о своих верноподданных, но только после того, как состоится ритуальное жертвоприношение, - Ласкай, - безупречно-змеиная артикуляция и особенные интонации делали любую его просьбу приказом, - Если будешь хорошо себя вести, то Господин смилуется, - хищная улыбка и вертикальные зрачки змеи в ответ на безропотно-чёрный взгляд возлюбленного.

Довольно прищурившись, Орочимару наблюдал за трепетными действиями своего возлюбленного, вслушивался в его сердечный ритм и не переставал ухмыляться, обнажая ряд безупречно острых зубов. Если бы его клыки хотя бы невзначай задели возбуждённую плоть, то было бы гораздо больнее, нежели от мягких укусов Учихи, которые, если по чести, безумно нравились змею. Учитывая его навык удлинять произвольно любую часть тела, саннин, будучи молодым и несдержанным в своих экспериментах, пробовал на себе такое, что Итачи лучше об этом никогда не знать. Единственная шалость, которую он позволил себе оставить с тех времён, так это бесконечно длинный язык - мелочь, а приятно.
Когда юноша в очередной раз прошёлся своим ловким язычком по чувствительному участку нежнейшей кожи, Орочимару тихонько зашипел и вздрогнул всем телом, наслаждаясь волной тепла, пробежавшейся от низа живота и до самых кончиков пальцев.
- Умница, мальчик, - несмотря на то, что саннин был в неподдельном восторге от работы своего верноподданного, эмоции он всё же старался подавлять, отдаваясь наслаждению с неизменной мраморной полуулыбкой и грациозным поворотом головы. Только лишь судорожно сжатые пальцы на руках и ногах позволяли судить о том, насколько сейчас змею приятно, - Глубже, - он закусил губу и откинул голову назад, медленно и плавно расправив при этом плечи. Слово прозвучало весьма психоделично, оно гипнотизировало своей неповторимой звукописью, произнесённое устами саннина как "Глууупшшшеее" или что-то похожее, прерывисто-шипящее и бесконечно страстное. Мысленно рассмеявшись, Орочимару пообещал себе щедро отблагодарить юношу за такое представление - пусть только ролью раба, негласно присуждённой ему, не пренебрегает... Но это всё после, а сперва...
- Положи руки мне на колени, - змей жадно облизнулся и позволил Учихе увеличить контакт их тел, пусть даже на такую малость, как прикосновение рук. Господин милостив к своим рабам.

Ухмыльнувшись в ответ на дерзость, саннин хищно зашипел и впился пальцами в подлокотники. Дождавшись, пока дыхание возлюбленного придёт в равновесие, змей замер на мгновение, а затем стремительно накрыл умелые руки юноши своими, оставив весьма болезненные порезы на тыльной стороне его ладоней острыми когтями.
- Такого приказа не было, - шипящий голос и заискивающие интонации не изменились ни на йоту, словно ничего и не произошло. Это было более чем странно, ведь в обычной ситуации змей кинулся бы к своему возлюбленному с бесконечными извинениями и нежными поцелуями, а здесь сузившиеся зрачки и янтарные глаза с заложенной в них жаждой властвования были единственным ответом на глубокие порезы, так великодушно оставленные строгим Хозяином. Он был преисполнен желания подчинять, покорять, всякий раб должен знать своё место и свои обязанности, инициатива всегда наказуема, а любой шаг в сторону, даже самый случайный, карается смертью... Извлечь из общей сетки рандомные элементы, вырвать их с корнем, оставив лишь желание услужить своему господину, слепое обожание и беспрекословную веру его словам, и можно получить идеальную марионетку, живую игрушку, но не для корыстных целей, нет. Подданный должен исполнять приказы своего бога по собственной воле, потому что бог желает ему добра, всем сердцем. Если бы божество имело изначально жестокое, чёрствое сердце, то у него просто не осталось бы коленопреклонных рабов, но Орочимару не такой. Он подчиняет, но не истязает. Он пленяет, но не лишает свободы. Впитывает самой кожей любовь и обожание, оставляя взамен чувство полёта и бесконечного счастья.

"Я сниму парик и платье, вытру грим рукой дрожащей,
Выйду в города объятья - думать, где ж я настоящий"

Не задумываясь более об истинной своей сути, змей делал только то, что считал нужным и что считал полезным для своего раба. Ведь он его бесконечно любил, и это было правдой.
- Теперь ещё раз, только без рук, - тихий, вкрачивый голос не изменил своих интонаций и тембра, хотя змеиное тело едва заметно подрагивало в предчувствии экстаза, с каждым движением Учихи всё больше и больше. Небрежно сбросив с себя его ладони, змей ухмыльнулся и прикрыл глаза, отдаваясь сладостным мукам и тихонько постанывая.

- Ммм, вот теперь хорошо... - прошипев последнее слово, словно рассерженная гремучая змея, саннин ухмыльнулся и небрежно убрал волосы с лица. Вся его горделивость и спесь, его поза и поворот головы говорили о том, что он истинный хозяин ситуации, наполняя всё его существо ликованием и самолюбованием. Так и должно быть, ведь так было всегда, испокон веков - божеству поклонялись и приносили жертвы, моля о дожде, и божество отвечало им грозовыми тучами и обильным урожаем под осень. Вот и сейчас Орочимару с радостью принимал эту "жертву", принуждая своего раба к исполнению своего рода обязанностей, хотя полностью отдавал себе отчёт в том, что юноше неудобно, больно и едва ли ему удаётся дышать при таких-то размерах возбуждённой змеиной плоти. Лишь одно обстоятельство было на стороне несчастного Учихи: мужчина вовсе не двигал бёдрами и делал это нарочно, подавляя рефлексы и естественные желания, чтобы возлюбленному не сделалось хуже, чем есть, чтобы не задушить его ненароком или сбить чётко отлаженный ритм. Просто саннин был уверен в своём подданном как в самом себе, он знал, что Итачи выберет нужный темп и напор, будет ласкать языком ровно там, где это нужно, и плотно сжимать губы, слегка припухшие правда от такого старательного выполнения приказов.
Глухо зарычав, Орочимару всё же позволил себе снизойти до раба и взять бразды правления в свои руки, потому как экстаз приближался с каждым новым толчком, и нестерпимо хотелось сделать его как можно более ярким. Положив когтистые ладони парню на затылок и пропустив сквозь пальцы чёрные шёлковые пряди, саннин зажал волосы в кулак и решительно приостановил движения возлюбленного, силой удержав его на месте, но затем возобновил вновь, набирая прежний темп с самого нуля. Руководя его ласками и глубиной захвата, змей входил в его горячий влажный рот только лишь на половину всей своей длины, но, сжимая пальцы на затылке, указывал ему, с какой силой нужно обхватить возбуждённый орган и в каком именно месте сомкнуть припухшие губы плотным кольцом. Ритуал происходил без каких-либо словесных объяснений, но кромешной тишиной назвать окружающую обстановку тоже было нельзя. Глухо рыча в ответ на верно выполненные приказы, змей еле сдерживался от того, чтобы начать двигать бёдрами, зная, что великого удовольствия это никому из присутствующих не принесёт. Вместо этого он выполнил несколько ювелирных толчков в пленительную глубину рта. Это было очень похоже на пилотирование парашюта, каким бы странным это сравнение на первый взгляд не казалось, ведь саннину точно так же приходилось контролировать мельчайшие движения своих рук, чтобы получить максимум удовольствия. Действо было чрезвычайно тонким и осторожным, ведь Орочимару вовсе не требовал от парня небывалой скорости или рекордной глубины глотки, а всего лишь пару движений, плавных и чрезвычайно аккуратных...
После того как необходимая последовательность была выполнена Учихой без ошибок, а его соблазнительные губы остались сомкнутыми на чувствительной головке, мужчина громко зарычал, в голос, и выплеснул своё горячее вязкое семя прямиком в открытый рот своего покорного возлюбленного, при этом холодные руки на волосах мальчишки расслабились и плавно переместились на его лицо, нежно обняв и бережно придерживая в нужном положении, чтобы тот не захлебнулся ненароком. Змей прекрасно понимал, чего стоила юноше проделанная работа, и теперь был готов отплатить ему тем же, в пятикратной мере, вознаградив за покорность и обратив, наконец, своё божественное внимание на возбуждённый орган своего верноподданного.
"Твои руки связаны, голова опущена, а горло широко открыто... Ты выглядишь просто очаровательно сейчас"

Опираясь на колени, Орочимару наклонился вперёд к юноше и мягко улыбнулся:
- Это было прекрасно, - несмотря на удовлетворённое выражение мраморного лица саннина, голос его ни на йоту не отклонился от властных интонаций и желания подчинять себе, - А теперь ложись на кровать, - в пояснение он добавил столь же тихо и шипяще, - Господин остался доволен, и теперь пришло время отплатить той же монетой. Ложись.